Брошенный пионерский лагерь. Еще недавно тут копошилась под присмотром вожатых пионерская жизнь, проносилась по стадиону, где, взлетев на флагштоке, расцветал под солнцем синий, спортивный, почти свободный флажок, топталась теплыми вечерами на танцплощадке. Теперь же в лагере тихо. Лишь мелькают в разросшихся кустах какие-то бледные непионерские тени да блестит в лучах уходящего в этих местах каждый раз словно навсегда солнца Финский залив.
Рассвет. На крыльце одного из опустевших корпусов под развешенным бельем сидят какие-то две: бабки не бабки, женщины не женщины, а так, непонятно что. В ватниках.
Сплетник. Понедельник. Утро. (Ищет в бумагах, читает.) “Начальнику 14 отделения милиции майору Крылову И. И. от гражданина Спиридонова Николая Аркадьевича. Заявление! Я, Спиридонов Николай Аркадьевич, проживающий по улице Декабристов в доме номер 18 и в квартире того же номера, по просьбе следователя Борисова А. Н. сообщаю о себе следующие данные: рост выше среднего, волосы светлые, глаза тёмные. Особых примет нет. К уголовной ответственности ранее не привлекался. Подпись”.
Сплетница. Задержанный, находясь на улице, в продолжение довольно долгого времени преследовал женщину...
Сплетник. Тому было несколько свидетелей!
Сплетница. ...пытаясь остановить и задержать её!
Сплетник. На замечание проходящего мимо сотрудника милиции ответил двусмысленностью.
Сплетница. А на предложение проследовать в ближайшее отделение милиции — отказом.
Теперь стою четвертым в ряду. Всё-таки первым, если считать от окна!
Как мне работается? Говоря честно, справляюсь. Особенно после того, как пошёл на повышение. Рабочий день начинается ровно в девять. Это удобнее по сравнению с тем, когда я вообще не знал, когда он начинается.
Что радует? Радует то, что каждое утро тётя Маруся сметает с меня пыль, а за минуту до звонка слесарь Всеволод Константинович проверяет мои запоры. Они в порядке.
Что радуете ещё? Радует так же то, что стою как раз между Володей Назаровым и Димой Щедриным, у которого в последнее время барахлит нижняя петля.
Что тревожит? А ничего! Всё хорошо, ничего не тревожит. Что ещё тревожит? То, что оба они — и Дима, и Володя — стоят тут же рядом, рукой подать, и их ничто не тревожит. Вот это тревожит.
Вы только что назвали ее шлюхой. Эту женщину, в витрине утреннего кафе, сидящую за столиком... или не спеша проходящую мимо вас по улице... или пролетающую куда-то в замызганном такси... Вы это говорите сейчас, сегодня. Но где вы сами были вчера? А если и не были, то куда хотели бы убежать от скучной беременной жены и от затянувшихся скандалов? И откуда взялось в вас это, позволившее обозвать встретившуюся вам на улице женщину шлюхой? Ведь вы даже не знаете ее имени! Что из того, что она отдавалась вам на жестких скамейках парков и в кабинках лифта?! Да и вам ли? Какая женщина смогла бы это сделать, за секунду перед тем увидев наклоняющееся к ней толстое лицо ваше? Или вчера в этом лице что-то было?
Рано-рано утром, во тьме, кто-то отчаянно закричал: - Где я?! Э-эй!.. Есть тут кто-нибудь?! Где я?.. И во тьме же, рядом, заговорили недовольные голоса, сразу несколько. - На том свете. Чего орешь-то? - Где я? Где мы?.. - На том свете. Чего орешь-то? - Ну чего зря пугать человека! Не на том свете, а в морге пока. У меня вон номерок на ноге... вот он - болтается, чую. Интересно, какой я по счету? - А где мы? Чего зубоскалите-то? Где, я спрашиваю?! - Не ори, а то я подумаю сдуру, что ты моя жена и полезу целоваться; она всегда орет с утра. Она орет, а я ей - раз - поцелуйчик: на, только не вопи.
Просторная столовая, роскошно меблированная; в ней явно чувствуется стиль 900-х годов. Несколько картин и безделушек, напоминающих о временах короля Умберто, очевидно, завершили в то время обстановку родительского дома Доменико Сориано. Дверь слева ведет в спальню. Угол комнаты срезан стеклянной рамой, сквозь которую видна широкая терраса; на ней цветы. Сверху терраса защищена матерчатым тентом, разрисованным цветными полосами. Направо, в глубине сцены, входная дверь. Комната расширяется вправо; ее продолжением служит наполовину скрытый за шелковым занавесом "кабинет" хозяина дома. Для обстановки своего "кабинета" Доменико Сориано избрал все тот же стиль 900-х годов. Об этом свидетельствует стеклянный шкаф, в котором выставлено большое количество металлических кубков разнообразных форм и различных размеров. Это "первые премии", завоеванные его скаковыми лошадьми. Два скрещенных знамени висят на стене позади письменного стола. Они получены за победы, одержанные на празднике Монтеверджине {Один из популярных в Неаполе праздников.}. Не видно ни одной книги, газеты, бумаги. Этот угол, который один только Доменико Сориано осмеливается называть "кабинетом", прибран и чист, но в нем не чувствуется признаков жизни.
Несколько лет назад один немецкий театральный критик, посетивший фестиваль в Тампере, восхищался увиденным им там национальным театром. Он написал критическую статью под заголовком "Финляндия - театральная страна, которой не существует". Заголовок содержит в себе две истины, два аспекта современной реальности. Финляндия действительно театральная страна, потому как в этой стране с населением чуть более пяти миллионов имеется пятьдесят девять театров с государственной поддержкой и многие десятки профессиональных любительских групп. В профессиональных театрах ежегодно продается около трех миллионов входных билетов, не считая билетов на открытые площадки, которым в этой стране несть числа. Если подойти к данному факту с точки зрения статистики, то становится очевидным, что число театров на душу населения в Финляндии необыкновенно высоко.
На первый взгляд — обыкновенная большая контора, неопрятная, как тысячи современных капиталистических контор. Сейфы, картотеки, телефоны, диктофон и тому подобные приспособления. Справа (от актеров) вход из приемной; слева на первом плане дверь в кабинет директора; на втором плане еще одна дверь. В глубине, справа, книжная полка; слева тяжелые занавеси (позднее, когда занавеси раздвинутся, мы увидим, что за ними гардеробная, заваленная экзотическими костюмами; там стоит столик с зеркалом, освещенный сбоку, как в актерской уборной). Канцелярская обстановка нарушается разбросанными там и сям фантастическими предметами: рыбачьими сетями, масками, манекенами без голов, но с плащами на "плечах", цветными географическими картами несуществующих стран — причудливой смесью, характерной для аукционов и антикварных лавок.
Прежде чем вспыхивает свет и начинается действие, мы слышим слегка измененный записью голос Виктора: - В Москве, в сорок шестом, декабрь был мягкий, пушистый. Воздух был свежий, хрустящий на зубах. По вечерам на улицах было шумно, людям, должно быть, не сиделось дома. Мне, во всяком случае, не сиделось. А таких, как я, было много. Свет. Большой зал консерватории. Где-то высоко, у барьера, сидит Геля. Появляется Виктор, садится рядом.
ГЕЛЯ (мягкий акцент придает ее интонации некоторую небрежность). Молодой человек, место занято. ВИКТОР. То есть как это - занято? Кто смел его занять?
Дача Басовых. Большая комната, одновременно столовая и гостиная. В задней стене налево открытая дверь в кабинет Басова, направо дверь в комнату его жены. Эти комнаты разделены коридором, вход в него завешен темной портьерой. В правой стене окно и широкая дверь на террасу; в левой два окна. Посреди комнаты большой обеденный стол, против двери в кабинет рояль. Мебель плетеная, дачная, только около входа в коридор широкий диван, покрытый серым чехлом. Вечер. Басов сидит за столом в кабинете, перед ним рабочая лампа под зеленым абажуром. Он пишет, сидя боком к двери, поворачивает голову, присматривается к чему-то в полутьме большой комнаты и порой тихо напевает. Варвара Михайловна бесшумно выходит из своей комнаты, зажигает спичку, держит ее перед лицом, осматривается. Огонь гаснет. В темноте, тихо подвигаясь к окну, она задевает стул.
