Московская труппа стареет и вымирает, оттого многие мои пьесы,

нравящиеся публике и могущие приносить сборы театру и мне выгоды, или нейдут

совсем, или идут неудовлетворительно. Да кроме того, и труппа очень

уменьшилась. В Москве в короткое время выбыли из труппы и никем не заменены:

Щепкин, Васильев, Полтавцев, Немчинов, В Соколов, Ольгин, П. Степанов, В.

Ленский (на роли русских парней и фатов), умерли Усачев, М. Соколов,

Турчанинов, уволен Львовым за ненадобностью Дмитриевский; из актрис:

Львова-Синецкая, Кавалерова, Бороздины (лучшее украшение нашей сцены) - одна

умерла, другая уволена, - Колосова, Савина, Косицкая.

Автор и актер помогают друг другу, их успехи неразлучны. Мартынов и

Васильев были мне благодарны за "Грозу", а я им. Пьесы, написанные прежде

для сильных актеров, теперь уже не по силам исполнителям и прежнего успеха

иметь не могут; а чтобы писать в меру таланта и по силам настоящим артистам,

нужно умышленно умалять, кастрировать свой талант, что, кроме болезненного

чувства, неудобно и тем еще, что я от своих пьес должен ждать не только

сценического, но и литературного успеха.

Успех пьесы, а следовательно, и доход автора зависит не от одного

только достоинства пьесы, но также и от талантов исполнителей, а в Москве

теперь не только мало талантливых артистов, которые бы могли способствовать

успеху пьесы, но для некоторых пьес часто недостает персонала, нет ни

хороших, ни дурных артистов.

Большие исторические пьесы, которые Москва так любит, итти не могут от

недостатка персонала. Мы тоже и от этого много теряем. Мы не пишем больших

исторических пьес потому, что ставить нельзя, а писать их было бы выгодно,

они дороже ценятся.

Со смерти Полтавцева нет трагика, тогда как самая плохая провинциальная

труппа его имеет или по крайней мере старается иметь. Как не иметь трагика

для той публики, которая давно приучена к драме, воспиталась на Мочалове.

Эта публика теперь еще ждет каждое воскресенье, что ей дадут или трагедию,

или историческую драму. Какие большие и постоянные сборы давали пьесы

Полевого, Кукольника, "Двумужница" Шаховского и тридцать лет игранная драма

"Отец и дочь". Если такая забитая пьеса делала сборы в Большом театре, что ж

бы теперь давали исторические пьесы при хорошем трагике! А теперь у нас

Грозного играет или комик (Шуйский) или бывший любовник (Самарин). И уж

никак нельзя сказать, чтобы пьесы, в которых вместо трагиков играют комики,

имели успех. Публика смотрит их из простого любопытства.

Требование на такие пьесы не уменьшилось, а упятерилось.

Иногородная публика, наезжающая теперь в Москву из пятнадцати губерний

посмотреть Кремль и исторические достопримечательности Москвы, прежде всего

желает видеть на сцене русскую жизнь и русскую историю, а удовлетворить ее

нельзя, по неимению труппы.

Наша труппа не только измельчала талантами, но измельчала и физически;

для крупных, представительных бояр остались совершенные лилипуты по росту и

голосу: Чернявский, Дудыкин, Владыкин, Федотов и пр. Теперь вся московская

труппа держится на 2-3 лицах, выбудет хоть один из них, и труппы не

существует. Нашему театру грозит опасность, - может быть, недалеко то время,

когда нашу труппу перегонит казанская или саратовская.

В Петербурге хотя труппа велика и даже слишком, но составлена так

странно и действительно талантливых сюжетов так мало, что автор еще в

большем затруднении относительно распределения ролей, чем при маленькой

труппе. Там по крайней мере выбор определяется самой необходимостью.

Теперь иные пьесы для их доброй славы лучше совсем не отдавать на

петербургскую сцену. Я уже не от одного человека слышал, что "Горячее

сердце" много бы выиграло, если бы не шло на петербургском театре. Кроме

того, что талантов для народных пьес мало и о приобретении их не заботятся,

самая постановка (если автору не случится ставить самому) отличается такой

небрежностью и неумелостью, что видевшие пьесу на одной столичной сцене, на

другой с трудом узнают ее. А наша публика еще такова, что она недостатки

исполнения всегда сваливает на автора. Мне горько, а надо признаться, что

иногда столичное исполнение бывает ниже бедного провинциального исполнения.

Чего же ждать мне? Понятно, что пьеса, изуродованная артистами и

постановкой, много доходу принести не может, да еще впереди будет

удовольствие: после 20-ти лет постоянных успехов дождаться позорного падения

пьесы, так глубоко задуманной и с любовью отделанной. Кто не испытывал

падения, для того переживать его - горе, трудно переносимое. Такое горе со

мной случилось было в первый раз в жизни в 1869 году в Петербурге при первом

представлении комедии "Горячее сердце". Некоторые газетные корреспонденты

писали, в утешение Петербурга, будто "Горячее сердце" и в Москве не имело

успеха; но это ложь явная: пьеса имела успех, и имела его crescendo, чем

дальше, тем больше. Я за болезнью мог видеть только 12-е или 13-е

представление (уже не помню), и вот как его принимала публика: отдельно

вызывали после каждого акта и даже после некоторых сцен по нескольку раз:

Садовского, Федотову, Музиля, Живокини, Дмитриевского, Шуйского, Акимову, -

кроме того, по окончании актов и всей пьесы по нескольку раз вызывали всех.

Это ли называется неуспехом? А в Петербурге действительно эта пьеса успеха

не имела, и есть основание опасаться, что и следующая может упасть

совершенно.

Лучше уж совсем оставить театр, чем не по своей вине терять честным

трудом добытую известность. Я так и думаю поступать; если случится написать

пьесу, то, не отдавая ее на театр, читать ее самому публично в Москве и

Петербурге. Это будет и не безвыгодно, и достоинства пьесы не будут

погублены.

Я могу требовать от столичного театра хорошего исполнения, а ведь

нечего скрывать, - не только в Петербурге, а и в Москве давно уж ни одна моя

пьеса не исполняется совершенно удовлетворительно по недостатку артистов и

по отсутствию художественной дисциплины. Отсутствие дисциплины просто

противно видеть на сцене... Вправе ли я молчать? На мне лежит долг

протестовать...

Можно ждать возражения, что артистов хороших нет, а если бы и были, -

нет средств их приобрести. И то и другое несправедливо: талантов много и

теперь, надо уметь их найти. Щепкин и Садовский, оба - слава и гордость

московского театра, приобретены из провинции; а задорого ли их приобрела

дирекция? Разве у Кокошкина, который собрал такую образцовую труппу, или у

Верстовского, который строгой художественной дисциплиной умел сохранить ее

и, кроме того, обогатил ее новыми яркими талантами, было больше средств?

Вникните в мое положение, и вы увидите, что я вправе говорить то, что

говорю. Я с молодости бросил все и весь отдался искусству; я работал честно

и много; пора мне видеть плоды трудов своих. Публики много - публики свежей,

для которой мой репертуар и понятен, и интересен; а моих произведений давать

и негде, и некогда! Я не имею никакого права осуждать действия театрального

начальства, не зная его видов и расчетов; но ведь я разбираю действия

начальства только в применении к себе; я говорю только, что при таком образе

действий серьезное развитие драматического искусства в России невозможно.

Русские исторические драмы в провинции итти как следует не могут, да если бы

и шли, - авторам от этого никакой выгоды нет. В Петербурге, вследствие его

особенного положения, берут верх переводные пьесы; остается только Москва; а

в Москве нет труппы. Какой же расчет авторам писать серьезные вещи?

"Самозванец", имевший огромный успех, итти не может по недостатку труппы;

"Смерть Грозного" и "Василиса Мелентьева" могут итти только при особенно

благоприятных условиях, так как в них заняты постоянно нужные на Большом

театре хористы и балетные фигуранты, которых мы тоже заставляем

разговаривать. Даже для бытовых пьес недостает персонала. А если б явилась

сильная историческая пьеса и московская публика пожелала бы ее видеть? На

такую потребность нельзя махнуть рукой: удовлетворения такой потребности

Москва имеет право не только просить, но и требовать.